Без срока давности: бывший бургомистр города Глубокое пытался и оккупантам угодить, и себе на расстрельный приговор не насобирать

Всякая разновидность коллаборационистской братии по-своему любопытна. Были среди предателей Родины и такие «экземпляры», которые изо всех сил норовили пролезть сквозь игольное ушко: и оккупантам угодить, и себе на расстрельный приговор не насобирать – на тот случай, ежели Советы вернутся. 

Отдельным иудам нечто подобное удавалось. Кому-то из них просто повезло – в том смысле, что их «служебные обязанности» у немецко-фашистских захватчиков не предполагали активного участия в сожжении деревень, боях с партизанами, расстрелах, повешении, истязаниях мирного населения и, соответственно, могли и не набрать веса на высшую меру. Тем не менее, находясь «при должностях», эти предатели также содействовали осуществлению фашистской Германией политики геноцида.

Сегодня в центре нашего внимания – бургомистр города Глубокое господин Андрей Дмитриевич Наумов. Разумеется, бывший – и бургомистр, и господин. О его личности мы можем судить по архивным материалам управления Комитета государственной безопасности Республики Беларусь по Витебской области. 

Итак, бургомистр. В ряде стран Европы – глава местного, обычно городского, самоуправления. В дореволюционной России это и градоначальник, и помещичий управляющий (начальник крестьян), называемый, правда, на русский манер бурмистром. А на советских землях, временно оккупированных немецко-фашистскими захватчиками в годы Великой Отечественной войны, – глава местного органа самоуправления, призванного поддерживать «новый порядок» нацистов. 

Не будем вдаваться в подробности структуры фашистской оккупационной администрации. Отметим только, что бургомистры возглавляли окружные, городские, волостные управы – вспомогательные местные учреждения оккупантов. А вот то, чем занимались эти управы, уже представляет интерес. 

Гражданин СССР Наумов, он же – будущий фашистский бургомистр, встретил Великую Отечественную войну в возрасте 51 года. Проживал с семьей в городе Глубокое тогдашней Вилейской области БССР, на улице 17-е Сентября, между прочим. Работал главным бухгалтером райпромкомбината. За несколько дней до начала войны находился в Минске на курсах повышения квалификации бухгалтеров местной промышленности. 

Курсы закрыли 22 июня, когда на весь Советский Союз прозвучало сообщение о вероломном вторжении гитлеровских войск. Наумов вернулся в Глубокое. В те тревожные июньские дни, наполненные хаосом обрушения прежнего мира, добирался домой почти неделю. Когда приехал, узнал, что его жена и двое детей эвакуированы в тыл. «Я по состоянию здоровья эвакуироваться не мог. К тому же организованной эвакуации из Глубокого не проводилось», – станет он утверждать впоследствии. 

А уже через месяц Наумов работал у немцев в должности бургомистра Глубокской городской управы. Усердствовал на этом посту до 28 июня 1944 года, когда при приближении советских войск местная администрация пустилась наутек. Надо признать, что Наумов особо не пытался залечь на дно в каком-нибудь надежном для него месте. Наверное, не чувствовал за собой большой вины. Глубокое покинул, скажет он на допросе, потому, что так приказало немецкое начальство. Жил в Вильно у знакомых до тех пор, пока за ним в середине июля не пришли офицеры-смершевцы – на третий день после того, как Красная армия очистила столицу советской Литвы от фашистов. 

Первый «Протокол допроса задержанного» Наумова, как озаглавлен архивный документ, был составлен старшим следователем отдела контрразведки «Смерш» 5-й армии 3-го Белорусского фронта 20 июля 1944 года. В дальнейшем Наумова, подозреваемого в измене Родине, допрашивали чекисты разных военных структур. В частности – старший следователь управления контрразведки «Смерш» 3-го Белорусского фронта, старший оперуполномоченный управления НКВД по Калининской области. Заметим к слову, что при освобождении Литвы в 1944-м у контрразведки «Смерш» было множество важнейших задач по ликвидации недобитых фашистских прихвостней – отрядов «лесных братьев» и Армии Крайовой, подпольных агентов Абвера и СД. 

Однако чекисты стремились не упустить и более мелкую рыбешку в лице таких, как бывший глубокский бургомистр. Наконец, 30 апреля 1946 года оперуполномоченный оперативного отдела управления лагеря № 41 вынес постановление о возбуждении уголовного дела в отношении Андрея Наумова. По всей видимости, речь идет о лагере в городе Осташкове Калининской, ныне Тверской области России. 

Во время следствия он утверждал, что его заставили возглавить Глубокскую управу: 

«Ко мне на квартиру 26 июля 1941 года прибыло восемь человек граждан города Глубокое, из которых я тогда знал только троих: Памента Михаила, Загжиевского Сигизмунда и Понятовского Иосифа. Они заявили, что крайс-комендантом я назначен бургомистром города Глубокое, о чем они и пришли уведомить меня. Я ответил, что не могу быть бургомистром этого города, так как живу в нем недавно и совершенно некомпетентен в вопросах гражданского управления. Мне сказали, что об этом нечего уже говорить, так как вопрос решен. На другой день я повторил причины отказа самому крайс-коменданту, то есть уездному коменданту, обер-лейтенанту немецкой армии. На что он заявил, что назначает вице-бургомистром и секретарем таких людей, которым хорошо знакома работа городской управы, а мне остается только руководить». 

Однако свидетельские показания позволили следствию установить факт добровольного поступления Наумова на службу к немцам (ему никто ничем не угрожал и члены его семьи физически не могли стать заложниками), а также то, как именно руководил управой этот бургомистр. Он занимался организацией в Глубоком полицейской структуры. Издал приказ, запрещавший населению города иметь продуктов питания больше указанной нормы и предписывающий излишки сдавать немецким властям, иначе – расстрел. Наумов выявлял лиц, настроенных враждебно по отношению к захватчикам, составлял списки таких людей и передавал в гестапо. 

Установлено, что по этим спискам бургомистра были расстреляны советские граждане Соколовский, Хохолко, Геллер, Сивко и другие. После чего Наумов издал приказ, запрещающий под страхом смертной казни общаться с семьями расстрелянных. Составил он и другие списки, по которым фашисты угнали в германское рабство более 500 жителей Глубокого. Кроме того, бургомистр Наумов организовывал из числа враждебно настроенных к Советскому Союзу лиц специальные группы для борьбы с партизанами, а также вместе с полицейскими изымал у населения города продукты питания, теплую одежду и обувь – для немецкой армии. 

Одни только эти сухие факты, изложенные в обвинительном заключении, никак не позволяют назвать Наумова жертвой обстоятельств, толковать о том, что он вынужден был служить немцам. Он делал это старательно, как говорится, на совесть. И не мешали ему «старость», «болезни», которые якобы не позволили Наумову, как он заявлял следователям, уйти в партизаны. 

«Расстрел евреев производил какой-то немецкий карательный отряд, который прибыл в Глубокое из Люблина, – показал сам Наумов. – После расстрела и сжигания трупов по приказанию гебитс-комиссара мною было выделено около 20 подвод для отвоза сожженных трупов в ямы». 

Вот таким образом руководил жизнью Глубокого его бургомистр. Расстреляли, сожгли, сбросили в ямы. Дела хозяйственные, будни города… О многом, точнее обо всем говорят свидетельские показания жителей Глубокого, переживших ужасы оккупации. 

Клавдия Андреевна Хохолко: 

«Мой муж Хохолко Дмитрий Антонович формально членом ВКП(б) не являлся, но был в числе актива советской власти… Вместе с моим мужем были расстреляны жители Глубокого Сивко, Рудак Владимир, Курелёнок и другие. Бургомистром был тогда некий Наумов, имя и отчество не знаю. Знаю только, что он очень старательно выполнял все распоряжения немецких властей». 

Елизавета Андреевна Сивко: 

«Я лично слышала, как Наумов говорил: «Всех коммунистов надо истреблять, и мы уничтожим всю эту заразу». Когда я однажды зашла к нему в кабинет, он сразу же на меня набросился: «Ты, коммунистка, еще решилась заходить сюда? Тебе давно была дорога в другое место!» 

Пётр Степанович Субач: 

«С людьми Наумов обращался строго и был горячего нрава. Я помню случай, когда он ударил кулаком по лицу моего двоюродного брата Субача Казимира, не знаю, за что. Казимир сказал: «Пан бургомистр, биться нельзя». Брат был помощником солтуса (сельский староста. – Ред.). Впоследствии его увезли в Германию». 

Наталья Николаевна Курелёнок: 

«Мой муж Курелёнок Захарий Фомич был расстрелян 12 августа 1941 года. Вместе с ним были арестованы и расстреляны Хохолко, Сивко, Рудак и другие. Их расстреляли как коммунистов и ненадежных лиц. О причастности Наумова к аресту и расстрелу я точно сказать не могу, но был такой случай. Я, жена Сивко и жена Рудака ходили в гестапо и просили разрешения похоронить расстрелянных. Нам дежурный сказал, что этого не разрешат, потому что они были коммунистами. Об этом было указано в заявлении за подписью бургомистра Наумова». 

Заседание Военного трибунала войск МВД Полоцкой области состоялось 26 июля 1947 года в Глубоком. На основании статьи 63-1 Уголовного кодекса БССР Наумова приговорили к 10 годам лишения свободы. 

Повторим сказанное в прошлых выпусках «Без срока давности»: менялись послевоенные законодательство и политическая ситуация в мире, но огульного осуждения советских граждан, уличенных в измене Родине, никогда не было. Не «причесывали» всех иуд одинаково под расстрел или максимальные сроки заключения. 

Сотрудничество отдельных советских граждан (именно отдельных на фоне массового патриотизма и народного единения в борьбе с лютым врагом) имело множество нюансов. Законодательство страны применяло дифференцированный подход к юридической оценке такого сотрудничества. В различных нормативных документах еще с конца 1941 года проводилось различие между изменниками Родины и пособниками врага. Уличенные в преступлениях против мирного населения и военнопленных приговаривались к смертной казни. Пособников ждала ссылка на каторжные работы. 

По мере освобождения советских территорий от немецко-фашистских захватчиков выявленных коллаборационистов – тех, кого подозревали в карательной деятельности, бургомистров, агентов Абвера и гестапо, сельских старост, которые запятнали себя сотрудничеством с немецкой контрразведкой, – направляли в проверочно-фильтрационные лагеря, где устанавливались детали их службы у врага. 

А ведь нацистам в их всевозможных административных и полицейских службах нужны были не только примитивные садисты-исполнители уголовного замеса, но и люди более умные, даже если хотите… интеллигентные. Такие, как Наумов. С одними уродами небось каши не сваришь. 

В ходе следствия Наумов упирал на то, что вынужден был пойти в бургомистры. Казалось бы, он мог сказать примерно следующее: «Почему я, этнический поляк, должен умирать за Советы? Я не за тех и не за этих, а просто хочу жить. Прошу и тех, и этих оставить меня в покое!» Но так не бывает, господин Наумов, даже если не говорить об обязательствах, которые накладывает советское гражданство. В той тотальной войне на выживание народов отсидеться в кустах было невозможно. И если ты не за Советы, то автоматически – за нацистов. Не могло быть иных вариантов. 

Разве бургомистр Наумов не знал, что творилось вокруг него? В одном только Глубокском гетто пали жертвами фашистов более 10 тысяч советских граждан. А лагеря смерти для военнопленных и местных жителей на территории района? Чьи порядки вы поддерживали, господин бургомистр? Этому есть простое определение – соучастие в преступлении против человечности.